Неточные совпадения
К нему спокойно
можно подойти
и ухватить его за ногу, в ответ на что он
только топырится или корячится, как говорит народ.
Уже по одному собачьему лаю, составленному из таких музыкантов,
можно было предположить, что деревушка была порядочная; но промокший
и озябший герой наш ни о чем не думал, как
только о постели.
И весьма часто, сидя на диване, вдруг, совершенно неизвестно из каких причин, один, оставивши свою трубку, а другая работу, если
только она держалась на ту пору в руках, они напечатлевали друг другу такой томный
и длинный поцелуй, что в продолжение его
можно бы легко выкурить маленькую соломенную сигарку.
Можно было поступить
и так, чтобы заложить одних
только мертвецов
и беглых.
— Все это хорошо,
только, уж как хотите, мы вас не выпустим так рано. Крепости будут совершены сегодня, а вы все-таки с нами поживите. Вот я сейчас отдам приказ, — сказал он
и отворил дверь в канцелярскую комнату, всю наполненную чиновниками, которые уподобились трудолюбивым пчелам, рассыпавшимся по сотам, если
только соты
можно уподобить канцелярским делам: — Иван Антонович здесь?
—
И знаете, Павел Иванович! — сказал Манилов, явя в лице своем выражение не
только сладкое, но даже приторное, подобное той микстуре, которую ловкий светский доктор засластил немилосердно, воображая ею обрадовать пациента. — Тогда чувствуешь какое-то, в некотором роде, духовное наслаждение… Вот как, например, теперь, когда случай мне доставил счастие,
можно сказать образцовое, говорить с вами
и наслаждаться приятным вашим разговором…
Медленно, как
только можно вообразить себе медленно, спускался он с лестницы, отпечатывая своими мокрыми сапогами следы по сходившим вниз избитым ступеням,
и долго почесывал у себя рукою в затылке.
— Ах, Анна Григорьевна, пусть бы еще куры, это бы еще ничего; слушайте
только, что рассказала протопопша: приехала, говорит, к ней помещица Коробочка, перепуганная
и бледная как смерть,
и рассказывает,
и как рассказывает, послушайте
только, совершенный роман; вдруг в глухую полночь, когда все уже спало в доме, раздается в ворота стук, ужаснейший, какой
только можно себе представить; кричат: «Отворите, отворите, не то будут выломаны ворота!» Каково вам это покажется? Каков же после этого прелестник?
И уж как ни старались потом мужья
и родственники примирить их, но нет, оказалось, что все
можно сделать на свете, одного
только нельзя: примирить двух дам, поссорившихся за манкировку визита.
Его кожа имела какую-то женскую нежность; белокурые волосы, вьющиеся от природы, так живописно обрисовывали его бледный, благородный лоб, на котором,
только при долгом наблюдении,
можно было заметить следы морщин, пересекавших одна другую
и, вероятно, обозначавшихся гораздо явственнее в минуты гнева или душевного беспокойства.
— А вот слушайте: Грушницкий на него особенно сердит — ему первая роль! Он придерется к какой-нибудь глупости
и вызовет Печорина на дуэль… Погодите; вот в этом-то
и штука… Вызовет на дуэль: хорошо! Все это — вызов, приготовления, условия — будет как
можно торжественнее
и ужаснее, — я за это берусь; я буду твоим секундантом, мой бедный друг! Хорошо!
Только вот где закорючка: в пистолеты мы не положим пуль. Уж я вам отвечаю, что Печорин струсит, — на шести шагах их поставлю, черт возьми! Согласны ли, господа?
«Все устроено как
можно лучше: тело привезено обезображенное, пуля из груди вынута. Все уверены, что причиною его смерти несчастный случай;
только комендант, которому, вероятно, известна ваша ссора, покачал головой, но ничего не сказал. Доказательств против вас нет никаких,
и вы можете спать спокойно… если можете… Прощайте…»
К утру бред прошел; с час она лежала неподвижная, бледная
и в такой слабости, что едва
можно было заметить, что она дышит; потом ей стало лучше,
и она начала говорить,
только как вы думаете, о чем?..
— Славная она, — говорил он, — у ней всегда
можно денег достать. Богата, как жид, может сразу пять тысяч выдать, а
и рублевым закладом не брезгает. Наших много у ней перебывало.
Только стерва ужасная…
Даже
можно сказать, что тем
только и пробавляются.
На тревожный же
и робкий вопрос Пульхерии Александровны, насчет «будто бы некоторых подозрений в помешательстве», он отвечал с спокойною
и откровенною усмешкой, что слова его слишком преувеличены; что, конечно, в больном заметна какая-то неподвижная мысль, что-то обличающее мономанию, — так как он, Зосимов, особенно следит теперь за этим чрезвычайно интересным отделом медицины, — но ведь надо же вспомнить, что почти вплоть до сегодня больной был в бреду,
и…
и, конечно, приезд родных его укрепит, рассеет
и подействует спасительно, — «если
только можно будет избегнуть новых особенных потрясений», прибавил он значительно.
С мучением перенес он эту минуту
и уж, конечно, если бы
можно было сейчас, одним
только желанием, умертвить Раскольникова, то Петр Петрович немедленно произнес бы это желание.
Теперь же с деревьев
и кустов летели в окно брызги, было темно, как в погребе, так что едва-едва
можно было различить
только какие-то темные пятна, обозначавшие предметы.
— Нельзя же было кричать на все комнаты о том, что мы здесь говорили. Я вовсе не насмехаюсь; мне
только говорить этим языком надоело. Ну куда вы такая пойдете? Или вы хотите предать его? Вы его доведете до бешенства,
и он предаст себя сам. Знайте, что уж за ним следят, уже попали на след. Вы
только его выдадите. Подождите: я видел его
и говорил с ним сейчас; его еще
можно спасти. Подождите, сядьте, обдумаем вместе. Я для того
и звал вас, чтобы поговорить об этом наедине
и хорошенько обдумать. Да сядьте же!
— То-то
и дело, что я, в настоящую минуту, — как
можно больше постарался законфузиться Раскольников, — не совсем при деньгах…
и даже такой мелочи не могу… я, вот видите ли, желал бы теперь
только заявить, что эти вещи мои, но что когда будут деньги…
Да я сам знаю,
и в тайне храню, сочинения два-три таких, что за одну
только мысль перевесть
и издать их
можно рублей по сту взять за каждую книгу, а за одну из них я
и пятисот рублей за мысль не возьму.
Приговор, однако ж, оказался милостивее, чем
можно было ожидать, судя по совершенному преступлению,
и, может быть, именно потому, что преступник не
только не хотел оправдываться, но даже как бы изъявлял желание сам еще более обвинить себя.
— Да, мошенник какой-то! Он
и векселя тоже скупает. Промышленник. Да черт с ним! Я ведь на что злюсь-то, понимаешь ты это? На рутину их дряхлую, пошлейшую, закорузлую злюсь… А тут, в одном этом деле, целый новый путь открыть
можно. По одним психологическим
только данным
можно показать, как на истинный след попадать должно. «У нас есть, дескать, факты!» Да ведь факты не всё; по крайней мере половина дела в том, как с фактами обращаться умеешь!
Дочь вышла замуж
и не навещает, а на руках два маленькие племянника (своих-то мало), да взяли, не кончив курса, из гимназии девочку, дочь свою последнюю, через месяц
только что шестнадцать лет минет, значит, через месяц ее
и выдать
можно.
Соня поспешила тотчас же передать ей извинение Петра Петровича, стараясь говорить вслух, чтобы все могли слышать,
и употребляя самые отборно почтительные выражения, нарочно даже подсочиненные от лица Петра Петровича
и разукрашенные ею. Она прибавила, что Петр Петрович велел особенно передать, что он, как
только ему будет возможно, немедленно прибудет, чтобы поговорить о делах наедине
и условиться о том, что
можно сделать
и предпринять в дальнейшем,
и проч.
и проч.
И что в том, что чрез восемь лет ему будет
только тридцать два года
и можно снова начать еще жить!
— Вы сумасшедший, — выговорил почему-то Заметов тоже чуть не шепотом
и почему-то отодвинулся вдруг от Раскольникова. У того засверкали глаза; он ужасно побледнел; верхняя губа его дрогнула
и запрыгала. Он склонился к Заметову как
можно ближе
и стал шевелить губами, ничего не произнося; так длилось с полминуты; он знал, что делал, но не мог сдержать себя. Страшное слово, как тогдашний запор в дверях, так
и прыгало на его губах: вот-вот сорвется; вот-вот
только спустить его, вот-вот
только выговорить!
Впрочем, оно
и можно бы было пойти, так
только, чтобы посмеяться…
«Где это, — подумал Раскольников, идя далее, — где это я читал, как один приговоренный к смерти, за час до смерти, говорит или думает, что если бы пришлось ему жить где-нибудь на высоте, на скале,
и на такой узенькой площадке, чтобы
только две ноги
можно было поставить, — а кругом будут пропасти, океан, вечный мрак, вечное уединение
и вечная буря, —
и оставаться так, стоя на аршине пространства, всю жизнь, тысячу лет, вечность, — то лучше так жить, чем сейчас умирать!
Весьма вероятно
и то, что Катерине Ивановне захотелось, именно при этом случае, именно в ту минуту, когда она, казалось бы, всеми на свете оставлена, показать всем этим «ничтожным
и скверным жильцам», что она не
только «умеет жить
и умеет принять», но что совсем даже не для такой доли
и была воспитана, а воспитана была в «благородном,
можно даже сказать в аристократическом полковничьем доме»,
и уж вовсе не для того готовилась, чтобы самой мести пол
и мыть по ночам детские тряпки.
— Вот вы, наверно, думаете, как
и все, что я с ним слишком строга была, — продолжала она, обращаясь к Раскольникову. — А ведь это не так! Он меня уважал, он меня очень, очень уважал! Доброй души был человек!
И так его жалко становилось иной раз! Сидит, бывало, смотрит на меня из угла, так жалко станет его, хотелось бы приласкать, а потом
и думаешь про себя: «приласкаешь, а он опять напьется»,
только строгостию сколько-нибудь
и удержать
можно было.
Не в полной памяти прошел он
и в ворота своего дома; по крайней мере, он уже прошел на лестницу
и тогда
только вспомнил о топоре. А между тем предстояла очень важная задача: положить его обратно,
и как
можно незаметнее. Конечно, он уже не в силах был сообразить, что, может быть, гораздо лучше было бы ему совсем не класть топора на прежнее место, а подбросить его, хотя потом, куда-нибудь на чужой двор.
—
И на что бы трогать? Пусть бы, собака, бранился! То уже такой народ, что не может не браниться! Ох, вей мир, какое счастие посылает бог людям! Сто червонцев за то
только, что прогнал нас! А наш брат: ему
и пейсики оборвут,
и из морды сделают такое, что
и глядеть не
можно, а никто не даст ста червонных. О, Боже мой! Боже милосердый!
Он думал: «Не тратить же на избу работу
и деньги, когда
и без того будет она снесена татарским набегом!» Все всполошилось: кто менял волов
и плуг на коня
и ружье
и отправлялся в полки; кто прятался, угоняя скот
и унося, что
только можно было унесть.
Возле нее лежал ребенок, судорожно схвативший рукою за тощую грудь ее
и скрутивший ее своими пальцами от невольной злости, не нашед в ней молока; он уже не плакал
и не кричал,
и только по тихо опускавшемуся
и подымавшемуся животу его
можно было думать, что он еще не умер или, по крайней мере, еще
только готовился испустить последнее дыханье.
Прежде будет кричать
и двигаться, но как
только отрубят голову, тогда ему не
можно будет ни кричать, ни есть, ни пить, оттого что у него, душечка, уже больше не будет головы».
— Ясновельможные паны! — кричал один, высокий
и длинный, как палка, жид, высунувши из кучи своих товарищей жалкую свою рожу, исковерканную страхом. — Ясновельможные паны! Слово
только дайте нам сказать, одно слово! Мы такое объявим вам, чего еще никогда не слышали, такое важное, что не
можно сказать, какое важное!
Кроме рейстровых козаков, [Рейстровые козаки — казаки, занесенные поляками в списки (реестры) регулярных войск.] считавших обязанностью являться во время войны,
можно было во всякое время, в случае большой потребности, набрать целые толпы охочекомонных: [Охочекомонные козаки — конные добровольцы.] стоило
только есаулам пройти по рынкам
и площадям всех сел
и местечек
и прокричать во весь голос, ставши на телегу: «Эй вы, пивники, броварники!
— Ясные паны! — произнес жид. — Таких панов еще никогда не видывано. Ей-богу, никогда. Таких добрых, хороших
и храбрых не было еще на свете!.. — Голос его замирал
и дрожал от страха. — Как
можно, чтобы мы думали про запорожцев что-нибудь нехорошее! Те совсем не наши, те, что арендаторствуют на Украине! Ей-богу, не наши! То совсем не жиды: то черт знает что. То такое, что
только поплевать на него, да
и бросить! Вот
и они скажут то же. Не правда ли, Шлема, или ты, Шмуль?
Сонечка не задумалась бы сказать
и про Обломова, что пошутила с ним, для развлечения, что он такой смешной, что
можно ли любить «такой мешок», что этому никто не поверит. Но такой образ поведения мог бы быть оправдан
только мужем Сонечки
и многими другими, но не Штольцем.
Если б не эта тарелка, да не прислоненная к постели
только что выкуренная трубка, или не сам хозяин, лежащий на ней, то
можно было бы подумать, что тут никто не живет, — так все запылилось, полиняло
и вообще лишено было живых следов человеческого присутствия.
Первенствующую роль в доме играла супруга братца, Ирина Пантелеевна, то есть она предоставляла себе право вставать поздно, пить три раза кофе, переменять три раза платье в день
и наблюдать
только одно по хозяйству, чтоб ее юбки были накрахмалены как
можно крепче. Более она ни во что не входила,
и Агафья Матвеевна по-прежнему была живым маятником в доме: она смотрела за кухней
и столом, поила весь дом чаем
и кофе, обшивала всех, смотрела за бельем, за детьми, за Акулиной
и за дворником.
И как уголок их был почти непроезжий, то
и неоткуда было почерпать новейших известий о том, что делается на белом свете: обозники с деревянной посудой жили
только в двадцати верстах
и знали не больше их. Не с чем даже было сличить им своего житья-бытья: хорошо ли они живут, нет ли; богаты ли они, бедны ли;
можно ли было чего еще пожелать, что есть у других.
Как, дескать,
можно запускать или оставлять то
и другое? Надо сейчас принять меры.
И говорят
только о том, как бы починить мостик, что ли, через канаву или огородить в одном месте сад, чтоб скотина не портила деревьев, потому что часть плетня в одном месте совсем лежала на земле.
Она даже видела
и то, что, несмотря на ее молодость, ей принадлежит первая
и главная роль в этой симпатии, что от него
можно было ожидать
только глубокого впечатления, страстно-ленивой покорности, вечной гармонии с каждым биением ее пульса, но никакого движения воли, никакой активной мысли.
Надо бы взять костяной ножик, да его нет;
можно, конечно, спросить
и столовый, но Обломов предпочел положить книгу на свое место
и направиться к дивану;
только что он оперся рукой в шитую подушку, чтоб половчей приладиться лечь, как Захар вошел в комнату.
— Погляди на меня! — сказал он
и пристально смотрел ей в глаза. —
Можно подумать, что ты… несчастлива! Такие странные у тебя глаза сегодня, да
и не сегодня
только… Что с тобой, Ольга?
Можно было пройти по всему дому насквозь
и не встретить ни души; легко было обокрасть все кругом
и свезти со двора на подводах: никто не помешал бы, если б
только водились воры в том краю.
В службе у него нет особенного постоянного занятия, потому что никак не могли заметить сослуживцы
и начальники, что он делает хуже, что лучше, так, чтоб
можно было определить, к чему он именно способен. Если дадут сделать
и то
и другое, он так сделает, что начальник всегда затрудняется, как отозваться о его труде; посмотрит, посмотрит, почитает, почитает, да
и скажет
только: «Оставьте, я после посмотрю… да, оно почти так, как нужно».
— А что, в самом деле,
можно! — отвечал Мухояров задумчиво. — Ты неглуп на выдумки,
только в дело не годишься,
и Затертый тоже. Да я найду, постой! — говорил он, оживляясь. — Я им дам! Я кухарку свою на кухню к сестре подошлю: она подружится с Анисьей, все выведает, а там… Выпьем, кум!